alibi (a1ibi) wrote,
alibi
a1ibi

Category:

в горе

*
Он умер.
Ее мальчик.
Сын.
Ему было чуть больше двадцати одного.
Остался второй.
Шестнадцатилетний оболтус, похожий на отца, рыжий, необузданный и неласковый.
Она скорее по привычке кормила его и гладила его рубашки. Но все чаще задерживалась в офисе и обходилась телефонными звонками младшему сыну, вроде «разогрей там себе…».
Сашка, и прежде бывший не особенно близок матери, оторвался от нее окончательно, пропадая, как он говорил, у отца, при этом не обременял информацию особой достоверностью – «хочешь - верь, хочешь - нет». Людмила без огорчения отметила в себе отсутствие беспокойства за Сашкину жизнь и с какой-то сладкой русалочьей холодностью продолжала отдаляться от дома, уюта привычных вещей и предметов. Она обнаружила в своем нынешнем существовании очарование отстраненности от того, что когда-то составляло смысл ее жизни: дом, неторопливая обстоятельность порядка и правил в быту - определенные дни для стирки, уборки; непременные обеды в шесть часов вечера с идеально накрытым по правилам сервировки столом; одни и те же вопросы о школе и институте, задаваемые сыновьям нарочито слабым, в нежных модуляциях, голосом; подчеркнутое игнорирование темы отца, ее мужа, с которым она разошлась лет пять назад, застав его со спущенными штанами, лихо пялящего прыщавую курьершу. То событие ее серьезно обрадовало, потому что, наконец, появился неоспоримый повод избавиться от опостылевшего своей активностью жиреющего рыжего борова, при этом остаться с солидной компенсацией в виде квартиры, машины, обязательств содержать детей и безусловного сочувствия родственников и общественности.
Так она жила, пока ее старший, Юрка, не разбился на той самой машине.
Она помнила похороны, лица всех, что приходили, четко отмечая и занося во внутренний счетчик, кто плакал, кто молчал, кто какие цветы принес. Помнила холод полированного гроба, который обнимала, изящно прогнувшись в тихом, и таком щемящем, стоне.
Потом были девять дней с икрой, рядом с которой стыдливо вяла кутья. Пьяный плачущий рыжий бывший, насупленный Сашка, скорбные гости, утешающие того и другого. Она смотрела на обоих, как смотрят на чужих домашних животных, чуть плотнее сжав свой слегка кривоватый рот. Общественное мнение уже записало ее в стоическую страдалицу, и потому никто не смел оскорбить ее «глубоко запрятанное горе» банальными обывательскими сочувствующими фразами. Ей понравилось, как прошли поминки. Стол был богатым, но соответствующим теме. Сама она выглядела достойно и с нужной долей странноватой молчаливости, что благоприятно оттеняли истерические всхлипы бывшего мужа и неказистая грубость младшего сына.
После, убирая посуду с подругой, которая была одновременно ее начальницей, она подумала, что хорошо бы уронить слезу на вымытые стаканы и как бы невзначай поднести руку в хозяйственной синей перчатке к щеке. Она так и сделала. Лариса подошла сзади, провела рукой с короткими ногтями по ее спине и с казала:
- Ну, ну… Полно… У нас начинается новая жизнь. Завтра будет Димка.
Назавтра Димка, мелкий, некрасивый мужичок, принятый Ларисой в штат в качестве программиста и получивший неизвестно за что аванс в триста долларов, вез Людмилу в фитнес-клуб. Он был в курсе ее драмы и с острым до болезненности состраданием, косясь в ее сторону, наблюдал полоску спины над джинсами под короткой курткой, трогательно стекающую в тень между оголенными ягодицами, не прикрытыми низким по моде седлом штанин.
Потом он вез ее назад, в офис. Нужно было что-то установить, что-то настроить… Кривоватый рот Людмилы, ее блеклые раскосые, подернутые русалочьей печалью, глаза не позволяли ему возражать против «ненормированности» распорядка. Он ходил за ней тенью по офису и вдыхал запах духов, в который сумрачным стеблем врос аромат камфары. Димка неожиданно для себя застыдился не проглаженной пересохшей футболки (жена его была молодой и неопытной), с отчаянной досадливостью стянул ее с себя, оставшись по пояс голым и, краснея, натужно засмеялся:
- Жарко… Я б щаз яишенки поел… - и еще сильнее покраснел, мучительно забившись во внутреннем раздрае потребностей, намерений и – вообще – ориентации в ситуации.
Он не понял, как оказался на Людмиле, как ее жесткие кривые губы оказались втянутыми в его рот, как ее рыбьи глаза перестали быть просто близкими и поглотили его вместе со всеми сомнениями и воспоминаниями о маленькой черноглазой жене, прислушивающейся к толчкам в двигающемся животе. Ощущения были совсем не похожими на те, что млели и пахли в складках его семейных простыней. Голова кружилась, ягодицы покрывались холодными мурашками..
Людмила, как изнасилованная монахиня, погладила его затылок и прикрыла глаза.
- Что ты наделал… - прожурчала она шепотом.
Димка лежал на ней, еще сокращаясь больно и сладко внутри нее. Его слюна стекала ровно вдоль бретельки ее бюстгальтера.
- А теперь я. – голос Ларисы был визглив и настойчив. Она стряхнула Димку с Людмилы, быстренько слизнула мутную каплю с Димкиного члена, уверенно пристроив свое жирное, в складках, тело бочком и, небрежно стерев помаду с вывернутых губ, припала ими к мокрой промежности Людмилы.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 64 comments